Визит государственного секретаря США Марко Рубио в Самарканд 18–19 октября 2026 года стал одним из наиболее заметных сигналов изменения американской политики в Евразии за последние десятилетия. Рубио не просто провёл встречу с президентом Узбекистана Шавкатом Мирзиёевым: он возглавил делегацию из более чем 200 американских предпринимателей, участвовал в министерской встрече формата «C5+1» и провёл двусторонние переговоры с руководством всех пяти государств региона — Узбекистана, Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана и Туркменистана [1].
Само место встречи — Самарканд — обладает символическим значением. Именно здесь в ноябре 2015 года состоялась первая министерская встреча «C5+1» с участием тогдашнего госсекретаря Джона Керри. Одиннадцать лет спустя тот же город принял уже не просто дипломатический диалог, а масштабную экономическую и стратегическую платформу, в центре которой оказались критические минералы, транспортные коридоры, энергетика, цифровая экономика и безопасность.
Возникает закономерный вопрос: почему США, которые после вывода войск из Афганистана казались всё менее заинтересованными в Центральной Азии, вновь демонстрируют столь активный интерес? И почему в их риторике почти исчезли привычные требования демократизации, защиты свободы слова и политических реформ? Ответ состоит не в том, что демократия перестала иметь значение для американской внешней политики как таковой. Скорее, Вашингтон перешёл к иной модели: прагматичному реализму, в котором торговля, ресурсы, инфраструктура, безопасность и конкуренция с Китаем и Россией стали главными инструментами влияния.
Центральная Азия: не периферия, а новый узел мировой политики
Центральная Азия давно перестала быть исключительно «постсоветским пространством» или транзитной территорией на пути из Европы в Афганистан. Регион расположен между Россией, Китаем, Ираном, Афганистаном и Каспийским морем, обладает значительными запасами урана, редкоземельных элементов, меди, вольфрама, нефти и газа, а также контролирует потенциально важные транспортные маршруты между Азией и Европой [2].
На наш взгляд, для США значение региона определяется как минимум следующими четырьмя факторами: Во-первых, это доступ к критическим минералам. Современные технологии — от электромобилей и ветровых турбин до полупроводников, оборонной промышленности и систем хранения энергии — зависят от редких металлов и редкоземельных элементов. США стремятся диверсифицировать цепочки поставок и уменьшить зависимость от Китая, который занимает доминирующие позиции в добыче и особенно в переработке многих таких ресурсов. Не случайно Рубио подчеркнул, что Центральная Азия может стать «новым местом инвестиций и экспорта», откуда поставляются материалы, жизненно важные для будущего всех государств. Во-вторых, это транспортная география. Особое внимание было уделено Транскаспийскому маршруту, или Среднему коридору, который связывает Центральную Азию с Европой через Каспийское море, Южный Кавказ и Турцию, минуя Россию. После 2022 года, когда западные санкции существенно осложнили логистику через российскую территорию, интерес к альтернативным маршрутам резко вырос. В совместном заявлении по итогам самаркандской встречи стороны поддержали инвестиции в инфраструктуру коридора, упрощение таможенных процедур и развитие промышленной кооперации. В-третьих, это безопасность. Хотя США уже не имеют крупного военного присутствия в регионе, они сохраняют интерес к борьбе с терроризмом, организованной преступностью, незаконным оборотом наркотиков и оружия, киберугрозами, незаконной миграцией и ядерной безопасностью. В итоговом документе самаркандской встречи эти направления прямо названы приоритетами сотрудничества. В-четвёртых, это геополитическое соперничество. Центральная Азия находится в зоне пересечения интересов России, Китая, Европейского союза, Турции, Ирана и США. Вашингтон не может «вернуть» регион в свою исключительную сферу влияния, но способен предложить местным правительствам альтернативу: инвестиции, технологии, рынки и политический баланс во внешних связях.
Что изменилось в подходе США
Интерес США к Центральной Азии не является совершенно новым. После распада СССР регион на короткое время оказался в фокусе американской дипломатии, а после терактов 11 сентября 2001 года Вашингтон рассматривал его прежде всего через призму войны в Афганистане: Центральная Азия была важна как транзитная территория для снабжения международных сил. Однако после вывода американских войск из Афганистана этот интерес ослабел. Новизна нынешнего этапа состоит в том, что Центральная Азия рассматривается уже не как приложение к афганской проблеме, а как самостоятельный стратегический регион — с собственной экономической ценностью, ресурсным потенциалом и ролью в глобальной конкуренции.
Визит Рубио стал, вероятно, самой амбициозной за десятилетия попыткой США выстроить с регионом преимущественно экономические отношения. Вместе с госсекретарём в Самарканд прибыли представители более чем 200 американских компаний; обсуждались проекты в авиации, энергетике, добыче и переработке минералов, цифровых технологиях, финансах и транспортной инфраструктуре. Показательно и то, что Вашингтон уже не формулирует свои цели исключительно в категориях «продвижения демократии». Рубио прямо говорил о «конкуренции», справедливых условиях для американских компаний, суверенитете государств региона и их праве самостоятельно выбирать партнёров. Он подчеркнул, что США не требуют от Центральной Азии прекращать отношения с Россией, Китаем или другими странами: «Это не о том, чтобы приехать и сказать: перестаньте разговаривать с кем-то другим» ] [3].
Это важный риторический сдвиг. Американская политика всё меньше строится вокруг универсалистской модели «реформ в обмен на интеграцию» и всё больше — вокруг модели «прагматического партнёрства»: инвестиции, технологии, безопасность и торговля без предварительных политических условий.
Почему исчезла риторика демократизации
Вопрос о том, почему США больше не акцентируют демократизацию, свободу слова и права человека, требует осторожного ответа. Было бы упрощением утверждать, что США полностью отказались от этих ценностей. Они по-прежнему присутствуют в американской политической культуре, в заявлениях Конгресса, в деятельности части НПО и в отдельных программах помощи. Однако в практической внешней политике администрации Дональда Трампа они явно уступили место экономическому реализму и геополитической конкуренции.
Здесь, на наш взгляд, действуют несколько причин. Первая — изменение самой концепции американских национальных интересов. Вашингтон всё чаще исходит из того, что внешняя политика должна приносить измеримую пользу американской экономике: создавать рабочие места, открывать рынки, обеспечивать доступ к ресурсам и укреплять промышленную базу. Специальный посланник США по Южной и Центральной Азии Серджио Гор прямо заявил, что «дипломатия America First означает постановку торговли в центр внешней политики». Вторая причина — опыт предыдущих десятилетий. Американские администрации неоднократно связывали сотрудничество с требованиями политических реформ, но в Центральной Азии такой подход часто воспринимался как вмешательство во внутренние дела. Для правительств региона он создавал риск политической нестабильности, а для США — ограничивал возможности практического сотрудничества. Прагматичный подход позволяет Вашингтону работать с существующими властями, не ставя экономические проекты в зависимость от темпов демократизации. Третья причина — геополитическая. Если США будут настаивать на немедленных политических реформах, они рискуют оттолкнуть государства, которые и так балансируют между Россией, Китаем, ЕС и другими центрами силы. Напротив, предложение инвестиций, технологий и доступа к рынкам позволяет США укреплять влияние без прямого давления. Наконец, нельзя игнорировать и внутреннюю американскую динамику. В условиях поляризации, электоральных циклов и усталости общества от длительных зарубежных кампаний идея «демократизации» как центральной цели внешней политики утратила прежнюю поддержку. На первый план вышли безопасность границ, промышленное возрождение, энергетическая независимость и экономическая конкурентоспособность [5].
Таким образом, снижение риторики о демократии не означает, что тема исчезла навсегда. Она означает её подчинение более узкой прагматической логике: демократические ценности всё реже выступают условием сотрудничества и всё чаще остаются фоновым элементом американской идентичности.
Самаркандская встреча: что именно обсуждалось
Формат «C5+1» был создан в 2015 году как механизм диалога США с пятью центральноазиатскими государствами. За прошедшее десятилетие он превратился из преимущественно консультативной площадки в инструмент экономической и стратегической координации. В 2023 году саммит на высшем уровне провёл Джо Байден, а в ноябре 2025 года — Дональд Трамп [4].
Главными темами самаркандской встречи стали:
1. Развитие Транскаспийского торгового маршрута и транспортной связанности региона;
2. Сотрудничество в сфере критических минералов, включая геологоразведку, переработку и создание производств с более высокой добавленной стоимостью;
3. Энергетическая безопасность и модернизация энергетической инфраструктуры;
4. Цифровая экономика, искусственный интеллект, кибербезопасность и технологическое образование;
5. Борьба с терроризмом, транснациональной преступностью, незаконной миграцией и торговлей людьми;
6. Ядерная безопасность и мирное использование атомной энергии;
7. Культурные и образовательные обмены[3].
Для Узбекистана встреча имела особое значение. Президент Шавкат Мирзиёев принял Рубио в Самарканде, а в рамках второго заседания Узбекско-американского совета по бизнесу и инвестициям было объявлено о пакете соглашений и инициатив на сумму около 12 млрд долларов. В числе приоритетов названы критические минералы, энергетика, транспорт, искусственный интеллект и цифровые технологии. Узбекистан также подписал соглашения «Артемида» — международный документ о принципах мирного освоения космоса. Само по себе это не гарантирует немедленного доступа к американским технологиям или финансированию, но символически включает Ташкент в более широкую сеть научно-технологического сотрудничества с США [5].
Важно, однако, различать объявленные суммы и реальные инвестиции. Многие из озвученных договорённостей представляют собой соглашения о намерениях, рамочные пакеты или проекты, реализация которых зависит от финансирования, нормативных условий, инфраструктуры и политической стабильности. Как отмечают аналитики, самаркандское заявление фиксирует приоритеты, но не содержит обязательных финансовых графиков.
Геополитические последствия: пять вероятных сценариев
1. Усиление многовекторности центральноазиатских государств
Наиболее вероятным последствием станет не выбор странами региона «в пользу США», а дальнейшее укрепление многовекторной внешней политики. Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан, Таджикистан и Туркменистан заинтересованы в том, чтобы не зависеть чрезмерно ни от России, ни от Китая, ни от Запада.
Рубио прямо признал эту реальность, отметив, что государства региона хотят иметь «как можно больше отношений», а Узбекистан стремится «дружить со всеми». Для Душанбе, Астаны, Ташкента, Бишкека и Ашхабада американское присутствие — это прежде всего дополнительный рычаг переговорной силы и источник альтернатив.
2. Конкуренция за инфраструктуру и логистику
Средний коридор способен стать главным материальным выражением нового интереса Запада к региону. Если США, ЕС, международные финансовые институты и частные компании реально вложатся в порты, железные дороги, пограничную инфраструктуру и цифровые таможенные системы, Центральная Азия может превратиться в более значимое звено евразийской логистики.
Для России это означает постепенное ослабление её роли как ключевого транзитного моста между Азией и Европой. Для Китая — появление конкурирующего маршрута к его инициативе «Пояс и путь». Для самих центральноазиатских стран — возможность увеличить транзитные доходы, привлечь инвестиции и снизить транспортную зависимость от одного направления.
3. Борьба за критические минералы станет более жёсткой
Ресурсы региона превращаются в объект не просто экономического, а стратегического соперничества. США заинтересованы не только в добыче сырья, но и в создании перерабатывающих мощностей, технологических кластеров и долгосрочных цепочек поставок.
Это создаёт для Центральной Азии шанс перейти от экспорта сырья к более сложным формам промышленного участия. Но одновременно возрастает риск «ресурсной конкуренции»: если правительства региона не смогут выстроить прозрачные правила, экологический контроль и выгодные условия для местных производителей, внешние игроки могут получить disproportionate влияние над стратегическими отраслями.
4. Безопасность станет более технократичной
США, вероятно, будут делать ставку не на широкое военное присутствие, а на обучение, оборудование, кибербезопасность, контроль границ, борьбу с терроризмом и организованной преступностью. Такой подход менее заметен, но потенциально более устойчив: он формирует институциональные связи между силовыми структурами, министерствами и экспертными сообществами.
Для Таджикистана, который сталкивается с вызовами безопасности на афганском направлении, это может означать расширение сотрудничества в сфере пограничного контроля, борьбы с наркотрафиком, киберугрозами и чрезвычайными ситуациями. Однако оно также потребует более чёткого баланса между безопасностью, правами человека и суверенитетом.
5. Изменение роли гражданского общества
Парадоксально, но ослабление демократической риторики может иметь двойные последствия для гражданского общества. С одной стороны, международные доноры могут сократить финансирование программ, связанных с правами человека, независимыми медиа и демократическим участием. С другой — экономическое открытие, цифровизация, образовательные обмены и развитие технологий способны создать новые пространства для профессиональных ассоциаций, научных сообществ, экологических инициатив и социальных предпринимателей.
Для исследовательских институтов и НПО это означает необходимость переориентации: от политического давления к экспертной работе, мониторингу реализации соглашений, анализу социальных эффектов инвестиций, защите интересов местных сообществ и развитию человеческого капитала.
Что это означает для Таджикистана
Для Таджикистана самаркандский импульс имеет особое значение. Страна расположена на пересечении маршрутов, связывающих Центральную Азию с Афганистаном, Китаем и Южной Азией, и обладает значительным гидроэнергетическим потенциалом, минеральными ресурсами и молодым населением.
Американский интерес к региону может открыть для Душанбе несколько возможностей:
Ø участие в региональных транспортных и энергетических проектах;
Ø привлечение инвестиций в гидроэнергетику, горнодобывающую промышленность и цифровую инфраструктуру;
Ø расширение образовательных и научных обменов;
Ø развитие сотрудничества в сфере безопасности, особенно в контексте афганского фактора;
Ø усиление роли Таджикистана как части общеевразийской логистической и энергетической системы.
Однако возможности не реализуются автоматически. Для этого необходимы предсказуемая инвестиционная среда, качественная инфраструктура, подготовленные кадры, прозрачные правила землепользования и добычи ресурсов, а также способность государства защищать национальные интересы в переговорах с крупными внешними игроками.
Особенно важно, чтобы сотрудничество с США не свелось к экспорту сырья. Как отмечается в итоговых документах и заявлениях участников встречи, устойчивый эффект возможен лишь при развитии переработки, промышленных кластеров, подготовки специалистов и технологий с более высокой добавленной стоимостью.
Заключение: новый прагматизм вместо старой универсальности
Визит Марко Рубио в Самарканд следует рассматривать не как единичное дипломатическое событие, а как часть более широкой трансформации американской внешней политики. США возвращаются в Центральную Азию не с лозунгами демократизации, а с предложением инвестиций, доступа к технологиям, участия в транспортных коридорах и сотрудничества в сфере безопасности.
Причины этого поворота лежат в глобальной конкуренции за ресурсы, цепочки поставок и инфраструктурные маршруты. Центральная Азия оказалась в центре этой конкуренции не потому, что стала более демократичной или менее важной для России и Китая, а потому, что её география, ресурсы и транзитный потенциал приобрели новую ценность в эпоху технологической и энергетической трансформации.
Для государств региона это открывает окно возможностей, но и создаёт риски. Главная задача состоит в том, чтобы превратить внешний интерес в долгосрочное развитие: строить перерабатывающую промышленность, укреплять региональную связанность, развивать человеческий капитал и сохранять самостоятельность внешнеполитического курса.
Самарканд, некогда бывший сердцем Великого шёлкового пути, вновь стал символом связи Востока и Запада. Вопрос теперь заключается не в том, придут ли внешние игроки в Центральную Азию, — они уже пришли. Вопрос в том, смогут ли государства региона превратить это внимание в устойчивое развитие, а не в новую форму зависимости.
КАРИМОВ Шамсиддин ,
главный научный сотрудник отдела США и Канады
Института изучения проблем стран Азии и Европы НАНТ,
доктор политических наук
ИСТОЧНИКИ
1. Secretary Rubio’s Travel to Samarkand, Mumbai, and Jamnagar // https://www.state.gov/releases/office-of-the-spokesman/2026/10/secretary-rubios-travel-to-samarkand-mumbai-and-jamnagar
2. Rubio is in Uzbekistan to promote US ties and trade with Central Asia // https://apnews.com/article/marco-rubio-uzbekstan-asia-india-59f717342e55d96c171a6e78b2135586
3. Rubio arrives in Samarkand as Washington seeks closer ties with Central Asia // https://www.euronews.com/2026/10/18/rubio-arrives-in-samarkand-as-washington-seeks-closer-ties-with-central-asia
4. Rubio's Samarkand visit gives fresh momentum to U.S.-Central Asia ties // https://qazinform.com/news/rubios-samarkand-visit-gives-fresh-momentum-to-us-central-asia-ties-86798e/amp
5. REMARKS: Secretary of State Marco Rubio at the U.S.-Uzbekistan Business and Investment Council // https://www.forth.news/lists/state/CgC63p3ErGWwxtLAihjJv
